Неточные совпадения
— Итак, я продолжаю, — сказал он, очнувшись. — Главное же
то, что
работая, необходимо иметь убеждение, что делаемое
не умрет со мною, что у меня
будут наследники, — а этого у меня нет. Представьте себе положение человека, который знает вперед, что дети его и любимой им женщины
не будут его, а чьи-то, кого-то
того,
кто их ненавидит и знать
не хочет. Ведь это ужасно!
Но, хотя он и отдыхал теперь,
то есть не работал над своим сочинением, он так привык к умственной деятельности, что любил высказывать в красивой сжатой форме приходившие ему мысли и любил, чтобы
было кому слушать.
Она состояла из восьми дворов и имела чистенький, опрятный вид. Избы
были срублены прочно. Видно
было, что староверы строили их
не торопясь и
работали, как говорится,
не за страх, а за совесть. В одном из окон показалось женское лицо, и вслед за
тем на пороге появился мужчина. Это
был староста. Узнав,
кто мы такие и куда идем, он пригласил нас к себе и предложил остановиться у него в доме. Люди сильно промокли и потому старались поскорее расседлать коней и уйти под крышу.
— Тоже дело нашел, — лениво и презрительно отозвался староста. — На это дело ночь
есть… Иди, иди,
кто ж тебя держит. А только как начнем
работать, тебя
не будет,
то нонешняй день
не в счет. Возьму любого босяка. А сколько он наколотит кавунов, — тоже с тебя…
Не думал я, Платонов, про тебя, что ты такой кобель…
— Да как же?.. Поедет который с тобой,
кто за него
работать станет?..
Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни на макову росинку
не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели
кого в вожатые дать,
того никоим образом нельзя…
Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму
не было.
Кто-то привел ко мне в отель"Victoria"русского эмигранта, но
не политического, а покинувшего родину от расстроенных дел, некоего Г. Он прошел через большую нужду,
работал сначала на заводе под Парижем, а в России, на юге,
был сын богатого еврея-подрядчика и запутался на казенных поставках. Он позднее
не скрывал
того, что он еврей, но совсем
не смотрел типичным евреем ни в наружности, ни в говоре, а скорее малороссом.
— Долго рассказывать… А отчасти моя идея именно в
том, чтоб оставили меня в покое. Пока у меня
есть два рубля, я хочу жить один, ни от
кого не зависеть (
не беспокойтесь, я знаю возражения) и ничего
не делать, — даже для
того великого будущего человечества,
работать на которого приглашали господина Крафта. Личная свобода,
то есть моя собственная-с, на первом плане, а дальше знать ничего
не хочу.
А так как мы никогда
не будем трудиться,
то и мнение иметь за нас
будут те,
кто вместо нас до сих пор
работал,
то есть всё
та же Европа, все
те же немцы — двухсотлетние учителя наши.
Н.П. Гиляров-Платонов
был человеком именно
не от мира сего. Он спал днем,
работал ночью, редко
кого принимал у себя, кроме ближайших сотрудников, да и с
теми мало разговаривал.
Кто не работает землю,
тому земля говорит: за
то, что ты
не работаешь меня правой и левой рукой, вечно
будешь ты стоять у чужих дверей вместе со всеми попрошайками, вечно
будешь пользоваться отбросами богатых.
Человек
не может
не чувствовать, что его жизнью что-то делается, что он чье-то орудие. А если он орудие чье-то,
то есть и
тот,
кто работает этим орудием. Вот этот
тот,
кто им
работает, и
есть бог.
Вспомни, что она, сумасшедшая, говорила Нелли уже на смертном одре:
не ходи к ним,
работай, погибни, но
не ходи к ним,
кто бы ни звал тебя(
то есть она и тут мечтала еще, что ее позовут,а следственно,
будет случай отмстить еще раз, подавить презрением зовущего, — одним словом, кормила себя вместо хлеба злобной мечтой).
Вы
были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда
были очень умны, но… женщины учителей
не любят, и…
кто развивает женщину,
тот работает на других,
тот готовит ее другому; вы наконец
не скрывали, или плохо скрывали, что вы живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной, как Катя Форова говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но…
Орлов после порки благополучно бежал в Астрахань — иногда
работал на рыбных ватагах, иногда вольной жизнью жил.
То денег полные карманы,
то опять догола пропьется.
Кем он
не был за это время: и навожчиком, и резальщиком, и засольщиком, и уходил в море… А потом запил и спутался с разбойным людом…
Не первый он
был и
не последний из
тех,
кто, попрощавшись с родными и соседями, взяли, как говорится, ноги за пояс и пошли искать долю,
работать, биться с лихой нуждой и
есть горький хлеб из чужих печей на чужбине.
Смелость и невозмутимое хладнокровие Шетарди невольно внушали к нему уважение. Он действовал решительно и чуть
не открыто
работал над погибелью
тех,
кто мешал осуществлению его планов, но в
то же время относительно правительницы
не упускал ни малейшего правила, требуемого этикетом и вежливостью. Проведя весь день с цесаревной, он отправлялся вечером во дворец,
был внимателен и предупредителен к Анне Леопольдовне, а от нее уезжал на тайное свидание с Лестоком и Воронцовым.
Желающих явилось больше чем нужно. Ударная тройка отбирала
тех,
кто был получше в работе. Необходимо
было прикрепить к конвейеру и Басю: она и работница
была прекрасная, и великолепный организатор в качестве члена тройки, — ее наметили бригадиром. Но Бася уже
не работала на галошах. С большими усилиями, с вмешательством партийной ячейки удалось добиться, чтобы администрация временно освободила ее от хронометража.
— Почему вы такой глупый, что
не знаете? Так я вам тогда скажу, что с дезертиром рабочий класс
не считается и увольняет за это.
Кто не хочет участвовать в нашем великом строительстве,
того мы, рабочие, заставляем
работать из-под палки там, где комаров много… Ну вот, суммируя обо всем вышесказанном, скажи мне: две судимости, шесть выговоров, три привода в милицию, — вот все это, вместе собранное: все это
была ложь, или сам ты
был виноват? Зря тебе все это припаяли?
Действительно, плыли три лодки, на которых люди усиленно
работали шестами. Через четверть часа они подошли к нашему биваку. Это
был встречный отряд Николаева. Тогда случилось
то, чего я вовсе
не ожидал. Меня, Дзюля и Крылова оставили силы, и мы опустились на землю, а
те,
кто лежал,
не вставая, уже несколько дней на гальке, поднялись на ноги.
— Я пойду вечером с рапортом к Екатерине Ивановне и
буду просить наказать весь приют, если работа Палани Заведеевой
не найдется до вечера… — проговорила она. — Строго
будут наказаны старшие, средние и маленькие без различия. После дневного чая до ужина
будут оставаться в рабочей и
работать штрафные часы. Или пусть
та,
кто подшутила такую злую шутку с Заведеевой, отдаст, возвратит ее работу. Поняли меня?
— А вы — шить! Слышите? С места
не вскакивать и
работать до моего прихода. Кто-нибудь из старших присмотрит. Памфилова Женя, ты! С тебя взыщется, если опять шум
будет. А я сейчас вернусь. — И скрылась за дверью рабочей комнаты. Вслед за
тем произошло нечто совсем неожиданное для Дуни.
Ирина(кладет голову на грудь Ольги). Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких
не будет тайн, а пока надо жить… надо
работать, только
работать! Завтра я поеду одна,
буду учить в школе и всю свою жизнь отдам
тем,
кому она,
быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я
буду работать,
буду работать…
Войдешь в него, когда он росой окроплен и весь горит на солнце… как риза, как парчовый, — даже сердце замирает, до
того красиво! В третьем году цветочных семян выписали почти на сто рублей, — ни у
кого в городе таких цветов нет, какие у нас. У меня
есть книги о садоводстве, немецкому языку учусь. Вот и
работаем, молча, как монахини, как немые. Ничего
не говорим, а знаем, что думаем. Я —
пою что-нибудь. Перестану, Вася, кричит: «
Пой!» И вижу где-нибудь далеко — лицо ее доброе, ласковое…
В приказе главнокомандующего предписывалось, чтоб посадка в вагоны офицерских чинов, едущих в Россию одиночным порядком, производилась в строгой последовательности, по предварительной записи. Но в Харбине мы узнали, что приказ этот, как и столько других, совершенно
не соблюдается. Попадает в поезд
тот,
кто умеет энергично
работать локтями. Это
было очень неприятно: лучше бы уж подождать день-другой своей очереди, но сесть в вагон наверняка и без боя.
Я опять в большом расстройстве. Я точно потеряла равновесие. Вместо
того, чтобы
работать, сижу и Бог знает об чем думаю.
Не знаю: лень ли это, или новое сомнение в своих силах… Вот уже несколько дней, как я избегаю разговоров со Степой. Он, может
быть, и замечает во мне странное настроение, но ничего
не говорит. Мне противно самой. Дело у меня из рук валится. Чуть сяду за книжку, и сейчас полезут в голову глупые вопросы: «Зачем ты это делаешь? брось ты свое развивание, ни для
кого это
не нужно».
— Зачем же нам спорить? Вы моих работ
не знаете. Ни вам, да и никому,
кто не работал, никакой
не будет обиды от
того, где я со временем устроюсь.
—
Не в
том вопрос… — начал он еще нервнее. — Без капитала нельзя. Но на
кого работать?.. Вот что-с!.. У Арсения Кирилыча
были совсем другие идеи… Он хотел делать рабочих участниками… вы понимаете?
— Вот тебя тут, Настасьюшка, никто
не будет беспокоить, — сказал Крылушкин, — хочешь сиди, хочешь спи, хочешь
работай или гуляй, — что хочешь,
то и делай. А скучно станет, вот с Митревной поболтай, ко мне приди, вот тут же через Митревнину комнату.
Не скучай! Чего скучать? Все божья власть, бог дал горе, бог и обрадует. А меня ты
не бойся; я такой же человек, как и ты. Ничего я
не знаю и ни с
кем не знаюсь, а верую, что всякая болезнь от господа посылается на человека и по господней воле проходит.
— Ведь я…
не прочь… — заговорил он. — Работы ведь и ищу. Мне все равно, у
кого работать, у тебя или у другого. Я только к
тому сказал, что
не похож ты на. рабочего человека, — больно уж тово… драный. Ну, я ведь знаю, что это со всяким может
быть. Господи, рази я
не видел пьяниц! Эх, сколько!.. да еще
не таких, как ты.
—
Кто я? Правда, мне девятнадцать лет, и у нас
было воспитание такое, и я… до сих пор
не знаю женщин, но разве это что-нибудь значит? Иногда я себя чувствую мальчиком, а
то вдруг так стар, словно мне сто лет и у меня
не черные глаза, а серые. Усталость какая-то… Откуда усталость, когда я еще
не работал?
— У нас, — говорит, —
кто ест свой хлеб,
тот и голоден. Вон мужики весь век хлеб сеют, а
есть его —
не смеют. А что я
работать не люблю — верно! Но ведь я вижу: от работы устанешь, а богат
не станешь, но
кто много спит, слава богу — сыт! Ты бы, Матвей, принимал вора за брата, ведь и тобой чужое взято!
Нил(садится за стол и
ест). Чего там — грубый?.. Скучно тебе жить — займись чем-нибудь.
Кто работает,
тот не скучает. Дома тяжело — поезжай в деревню, там живи и учи… а
то — в Москву, сама поучись…
Нил(вставая со стула). Ничего вы
не можете!
Будет шуметь! В этом доме я тоже хозяин. Я десять лет
работал и заработок вам отдавал. Здесь, вот тут (топает ногой в пол и широким жестом руки указывает кругом себя) вложено мною
не мало! Хозяин
тот,
кто трудится…
Человек
не затем живет, чтобы на него
работали, а чтобы самому
работать на других.
Кто будет трудиться,
того будут кормить.
Работа —
не наслаждение,
кто может обойтись без работы,
тот не работает, все остальные на селе
работают без всякой пользы,
работают целый день, чтобы съесть кусок черствого хлеба, а хлеб
едят для
того, чтобы завтра
работать, в твердой уверенности, что все выработанное
не их.
И зачем я должен страдать,
кому это надо? Осуждайте меня как хотите, но
будь у меня такая сила… заколдовать себя, заворожить, загипнотизировать, я без колебаний сделал бы это и ни разу даже
не взглянул бы в
ту сторону, где война.
Кому нужно, чтобы и я,
не участвуя в войне, тоже страдал, терял сон и здоровье, способность
работать?
—
Не обязаны!.. Ага! Тут опять
есть шпилька: хорошо, я ее чувствую… Ты и остаешься свободным, но я теперь уже
не свободен, — я обязан, я взял деньги и обязан
тому,
кто мне дал эти деньги, но я их
заработаю и отдам.
Вы двадцать пять лет
были профессором и служили науке, я сажаю леса и занимаюсь медициной, но к чему, для
кого все это, если мы
не щадим
тех, для
кого работаем?
Старшой. Да как же ты смеешь с пустыми руками ко мне ворочаться? Да еще краюшку какую-то вонючую принес; что ты надо мной смеяться вздумал? А? Что ты в аду даром хлеб
есть хочешь? Другие стараются, хлопочут. Вот ведь они (показывает на чертенят),
кто 10000,
кто 20000,
кто вон 200000 доставил. Из монахов — и
то 112 привел. А ты с пустыми руками пришел да еще какую-то краюшку принес. Да мне басни рассказываешь! Болтаешься ты,
не работаешь. Вот они у тебя и отбились от рук. Погоди ж, брат, я тебя выучу.
Он морщился, краснел, вставал и опускался,
работая над собою в самом трудном для него в жизни деле — сказать неприятное в глаза человеку, сказать
не то, чего ожидал этот человек,
кто бы он ни
был.